Стритфайт

Уголовный мир в период подъема экономики и расцвета «цеховиков» старался  не привлекать к своей деятельности никакого внимания, организуя «малины» и места отдыха за городской чертой или вовсе на курортах. Для  воров  все эти «бакланские  шумихи» были не интересны, и во многом вредны для бизнеса, который начал формироваться на базе сращивания «деловых» с 1978 года. Тогда на  эпическом  воровском сходняке было принято решение «деловых не щемить и принимать от них деньги на общак».

В благополучные в социальном плане 1960-е проблема хулиганства и молодежного досуга оттеснилась на задний план с введением повышенной оплаты рабочим и реформацией спецучилищ, где концентрировался «неблагополучный элемент» из рабочих слободок, психофизическое напряжение которого снималось занятиями физкультурой и дворовым мордобоем. Достаточно массовый и активный, и настолько же неперспективный с точки зрения благополучных снобов, что у же к началу 80-х  «ПТУ-шник» стал нарицательным несолидности и вульгарности.

В 1970-х политика окультуривания  и работы с населением продолжилась за счет  более  свободного доступа в ВУЗы, вовлечение подростков в спортивную и общественную деятельность. С конца 70-х  легализовалась самодеятельность, набиравшая обороты на фоне  развития эстрады и авторской песни. Студенчество было занято на комсомольских стройках и «общественной трудотерапией» на картошке и предприятиях. Подростков  школьного возраста пытались занять через спорт, но всех этих усилий дряхлеющей системы оказалось недостаточно для того, что бы  контролировать городские маргиналии, стремительно увеличивающиеся прямо  пропорционально новым городским застройкам и переселению граждан.

Маргинальные  образования расположились на разных полюсах  официального общества, в одном из которых доминировали отпрыски нового советского «среднего класса», тяготевшие к праздному  времяпровождению в злачных местах, с пристрастиями в виде  зарубежной моды и музыки. На  другом полюсе  советских маргиналий  доминировали отпрыски  рабочих семей, которые недавно переехали и работали на предприятиях по лимиту, за квартиру. Достаточно широкой прослойкой, отделяющей эти два полюса,  были «обычные люди», досуг которых занимал спорт, наука и зарождающаяся программа  самодеятельности и дискотек.  

Конечно, процесс  массовой застройки новым жильем в 1970-х, и совместные времяпровождения на дискотеках и в учебных заведениях,  делает эти разделения на полюса условным. Но нарастающий социальный снобизм и неустроенность  порождали очередной виток психологического  «противостояния» между обустроенным центром и окраинами, академгородками и заводскими районами, курортными зонами и менее перспективной периферией. Все это выражалось  в  обиходных понятиях «местные», «залетные», «лимита», «деревня», «городские», «ботаники», «птушники»  и «быдло», которые стремительно распространялись туристическими маршрутами по всей стране, уже не очень равных возможностей. Иногда приобретая откровенно националистические оттенки, как это  происходило в Каунасе или Львове. Системные конфликты  между «дворовой культурой» и «богемной» пролегали в области противопоставления  личностно-индивидуальной и  групповой-территориальной идентификации. И в противопоставлении  внутренней содержательности и информированности  к физической крепости и знаниям «правил улиц», обязывающим отвечать за поведение и поступки. Все это тоже потихоньку начало сплавляться в одном «новостроечном» котле, давая иллюзию какого-то нового «среднего класса» в бесклассовом, но уже расслоившемся  советском обществе. Все находились по одну сторону несуществующих «баррикад», пытаясь справиться со скукой. И заодно проделать дырки в заборе между «состоятельностью» и бесперспективностью. Одни через неповиновение и выпендреж, другие через формирования «социальных лифтов». К тому же  все эти категории  граждан объединяла тяга к куражу, запретной романтике и вниманию со стороны девичьего пола. Локальные проблемы и неприязнь между  подобными подростковыми компаниями зачастую  улаживались на  устном уровне, к тому же интересы  и виды  хулиганств  почти  не пересекались. Одним было интересно выяснять отношения между равными и контроль за территориями. Другим  покуражиться на выездах за город и насолить представителям органам, которые  пытались угомонить распоясавшихся модников на дискотеках, поймать радиохулиганов  или, по примеру  дружин 1960-х,  порезать кожаные плащи у хулиганья, разыгрывавшего сценки из фильма «Площадь Сан-Бабилла 20 часов»  в центральных парках и кафе столицы.

Милицейский учет и дружинники шлифовали столичные ситуации вполне исправно, но  даже  это не решило всех проблем, поскольку в хулиганство и дуркование пустились уже подростки из  «благополучных» семей, а также скучающая советская богема и бравирующие своим благополучием «деловые». Возрастной порог участия в этом явлении стал достаточно широким и  скорее начинался со студенческой кафедры, чем ею ограничивался. Проблема не вписывания в культуру советского быта,  в 1970-е была не так уж значительна, отчасти сдерживалась немногочисленностью и закрытостью богемных и околоспортивных сообществ. Но  она существовала и привела в итоге к образованию настоящих меломанских и спортивных субкультур, являвшихся калькой советского общества со всеми его проблемами. Молодые люди, отрицавшие свое участие в официальных институциях и  сторонящиеся  участия в дворовых драках, выпадали из этой матрицы и создавали собственную.

Гоша Острецов («Белорусская»)

Несмотря на то, что до Мавзолея было идти полчаса быстрым шагом, во дворах района метро Белорусская кипела незатейливая, но порой опасная жизнь. На фасадах  сталинских домов отражалась официальная жизнь столицы, а во дворах детишки играли в пристенки и «генералов», занимались пироманией, взрывая стройпатроны и поджигая костры. Стройки вообще были местом сборищ, факельных шествий и войнушек с самодельным оружием. Шпана повзрослей воспевала полууголовную романтику. В каждом дворе достаточно часто дрались, уголовники по-своему контролировали пространство и следили за порядком. Во многих дворах были пареньки, откинувшиеся с малолетки, они-то и формировали вокруг себя «плохие компании», которые пытались подмять под себя пространство. С другой стороны, порядок поддерживала милиция и всякие опорные организации. Из этой ситуации было два выхода: либо, как это делали обычные граждане, закрывать на все  глаза, либо выпадать из этой ситуации. Наверное, так было и раньше, когда  в 1970-е от ухода в «другую жизнь» формировалась система хиппи. Одним из тусовочных мест системы была станция метро Маяковская, а в начале 1980-х – легендарный после «легализации» Булгакова подъезд, где была квартира 302 бис. Нестандартная молодежь, которая не вписывалась в реальность, уходила в себя на почве религии и творчества.

Часть молодежи подняла на флаг народный фольк и,  не поощряемую религиозную философию. Другая -зарубежную одежду и меломанию, созвучную с западным битничеством и хиппизмом. Некоторые из хулиганских побуждений  пытались самоорганизоваться  в  подобие подпольных интеллектуальных сект, изрядно начинив  юные боеголовки различным самиздатом и философией «для взрослых». И небольшими компаниями самовыражались при помощи озорства и  выходок.

Костя Звездочетов («Колхозная»)

Неподалеку, на Каляевской,  плавно перетекающую в нынешнюю Долгоруковскую, была моя первая школа, в которой учились дети работников типографии «Красный пролетарий». И  мы,  со всем пролетарским напором занимались пироманией и поджигательством.  Познакомился я в школе с Ильей Смирновым и Сашей Фурманом, которые  уже в  детстве конфронтировали, как два будущих автора. Но, несмотря на все выяснения отношений, у нас сложилась организация, которая была названа никак не меньше, чем «Святая Мария». И уже  тогда было принято решение бороться с окружающей действительностью. Район был достаточно мрачный, оживающий только на время праздничных парадов. Дома были старые, лилипутские, и мы их начали выжигать вместе с помойками. Такая пиромания, возведенная в абсолют.

Действия заключались не только в том, чтобы наблюдать всю суету вокруг пожаров исподтишка, но и с заинтересованными лицами подходить и интересоваться положением дел у зевак и участников. Битье окон и поджоги деревянных ящиков, складировавшихся во дворах, привели к противостоянию с ныне уже отсутствующему во многих дворах феномену, - со старушками. Не сильно летучие отряды  оппозиции знали, как им казалось, все про всех. Обуреваемые порывами  контроля за порядком и тишиной, старушки каждый раз пытались оседлать наш импульс пиромании, заодно вычислив все явки и связи. Этот враг был поопасней любого грузчика, от которого можно было разбежаться врассыпную. Мы, как-то раз, сделав очередную пакость, разбежавшись  и  воссоединившись на некотором расстоянии от места преступления, с удивлением обнаружили, крадущуюся вдоль стены старушку. Медленно и верно, как Смерть, идущую  по нашему следу.

Но молодость, зоркость и задор традиционно побеждали опыт и упорство. Анонимность и сектантство возрастали, но в какой-то момент, уже к 8-му классу родители поменяли  место жительства с Новослободской на Ждановскую (нынешнее Выхино). Район, не сказать, чтобы сильно цивилизованный. А с чем там сравнивать-то?  Рядом Косино, Новогиреево, Кузьминки. Все, как и в других спальных районах города. При этом, если меня спросили бы, что такое для меня Москва конца 1970-х, то я однозначно ответил бы, что для меня это Беляево, хотя спустя 30 лет я вернулся обратно в центр. Такой городок, построенный из кусочков сахара. По-разному сложенных. А в тогдашнем  Выхино  кипела своя рабочее-молодежная жизнь.  Поскольку контакты расширились, мы создали уже более разветвленную организацию. Откровенно левацкого характера, чему  способствовало и наше взросление и появления нового увлечения, обильного чтения самиздата и вообще литературы.

«Дворовая культура», стремившаяся конкурировать с остальными «советскими классами», переняла от деклассированного элемента многое и многое дала. Заимствования происходили на уровне внешнего вида. Вчерашние «огольцы», отпускали длинные волосы, наряжались в «битловки» и клеша. Ответно некоторые брутальные «гедонисты» вооружались городским вульгарным  фольклором, покрывались шпанскими  портаками, и своеобразно приобщались к миру атлетизма и спорта. Выбрались самые вычурные и запрещенные спортивные формы в виде карате, подпольные секции которого начали потихоньку открываться еще в середине 1970-х, наряду с не менее подпольными качалками. Заигрывания с городским шансоном, уголовной романтикой шло и в необардизме КСП, и в столичных  двориках, где компании с гитарами, поющие неприличные песни в три аккорда стали распространенным явлением. В спортивной среде также шло обособление по интересам - организовывались подпольные секции и  качалки, а по кабакам отдыхали «атлеты»,  наиболее  уважаемыми из которых были «классики», а вовсе не «каратисты» и тем более «боксеры». Но это был совсем «взрослый» этаж отношений «делового мира», до которого подросткам из дворов, да и многим представителям богемы, было попросту не дорасти.

Сигналы о районных брожениях, консолидации и  переходе  маргинальных элементов от «немотивированных поступков» к вполне осознанным и целевым, настойчиво поступали  «куданадо» и находили отражение в советской прессе, которая большее количество внимания уделяла нарушителям спокойствия  от  меломании и фарцовки, чем городским низам.   Но те напомнили о себе сами и так, что мимо этого феномена нельзя уже было  пройти.

В  Казани,  помимо известий о формировании банд «моталок», тревожный звонок об эскалации молодежного насилия прозвучал  в деле банды «Тяп Ляп», которое получило широкую огласку  в 1976 году. Сведения о молодежных бандах дальневосточного региона такой широкой огласки не получили. Но, по свидетельствам очевидцев и статьям недавнего времени, в районах Бурятии и Киргизии, удаленных от советской цивилизации очагах выселок заключенных,  в течении 1970-90-х существовали группировки, контролирующие пространство и дороги, включая конные степные банды. Их основой деятельностью были выяснения отношений и наведение «своего порядка», в том смысле в каком его могут понимать неподнадзорные подростки. Активность  же «моталок»,  придала динамику местным гоп-образованиям Ленинграда 1970-х, не коснулась «новостроечной  культуры», а в Москве банды-моталки под именем  «казань» и «челны» появились только в конце 1980-х.

Женя Монах  (Ленинград, Пентагон)

Ленинград конца 1970‑х… Собственно, не было тогда еще на Васильевском острове того, что есть сейчас. Стояли сплошные послевоенные бараки, в которых произрастала различная молодежь, в том числе и я. Сами бараки снесли всего лет десять назад, а тогда, в бытовом плане, этот питерский район окраин был попросту деревенским. Ужасно, конечно. Местечковые огороды со своими локальными историями. Но неформальная жизнь процветала. Типичная гопническая ситуация с подворотнями и гитарами. Битвы между районами случались, но не скажу, чтобы часто, хотя местные районные градации и определения остаются и поныне. Наш остался в неформальной истории города как «Пентагон-45», по его пятиугольной форме на карте города. Подростки по большому счету были предоставлены сами себе и росли сорняками. А единственное проявление заботы о  подрастающем поколении выражалось в том, что всех трудновоспитуемых с Васильевского острова собирали в трудовые лагеря, выдавали морскую форму и под присмотром комиссаров с местного завода пытались приобщать к физическому труду. Приобщение состоялось к несколько иному — к первой сигарете и первой рюмке. Да и как могло быть иначе, когда подневольный труд так и не сделал из обезьяны человека. Многие, как и я, не давали себя стричь. С идеологией хиппизма это не имело ничего общего, да и не интересовался этим никто. Просто такая форма протеста.

В Ленинграде  «война районов» развивалась  в период 1977-83 годов так же,  как и в Москве, хотя в несколько иных масштабах.

Старые хулиганские районы Москвы  в этот период  немного поутихли  из-за отселения части москвичей из центра. Хотя это совсем не означало, что молодежная жизнь в подобных районах угасла. Трендсеттерство «парней в телогрейках»  распространилось в удаленных от центра районах, которые в результате резкого расширения Москвы поглотили территории выселок и рабочие слободки Подмосковья. Там на дошкольном и школьном отрезке жизни эта мода  процветала вплоть до года 1983, оставив в истории название «телогреечники». При этом телогрейки становились предметом именно моды, подшивались, расписывались и часто шли в комплекте с кирзачами, которые подворачивались и снабжались подковками, выбивавшими искру об асфальт. Удаленность подобной моды была достаточно условным понятием, поскольку некоторые  «удаленные» районы, в силу обстоятельств  находились не так уж далеко от Садового кольца. Все это присутствовало в жизни многих  юношей и девушек в разной степени, разных пропорциях  и с разным результатами. Но отличительным характером среды было отсутствие социального снобизма и озлобленности, несмотря на то, что кого-то эта среда, что называется, засосала, а кто-то пошел дальше в поисках и развития своих интересов. Все шло на уровне выяснений отношений и знакомств, включая  групповой  мордобой и вылазки на соседние улицы и районы.

Юрий Орлов (Дубровка)

Хотя я слушал Kraftwerk в конце 1970-х, но одевался как все местные «урела» Дубровки и Пролетарки, в телогрейку и сапоги. И бритый наголо быковал на улице… Тогда не было никакой особой выходной одежды. Были хиппи и гопота, как сейчас скинхеды. И вся жизнь сосредотачивалась на улице. Чем больше похожи улицы, тем больше похожи люди, соответственно, тем больше начинается драк и выяснений отношений. Верхом хулиганства было отращивание длинных волос и мода хиппи -- причина, по которой мы всем классом побрились налысо и телогрейки как гопники надели… Татуировки, правда, не делали тогда, но у меня были друзья с татуировками. Дрались мы меж собой дико -- колами, цепями. И вот, помню, на Дубровке еще не было никакого «Норд-Оста», а стоял просто Дом культуры. Место гульбищ и подростковых драк. И мы с компанией «телогреечников» гуляли там и, от безделья попивая портвешок, начали ломать забор ногами. Ломали, ломали его… Вдруг, слышим крик: «Эй, ребята!». Смотрим, сверху человек какой-то, с такими длинными волосами и бородой, кричит: «Ну чего вы ломаете, ну-ка заходите сюда». Мы такие: «Чего?», цепи намотали на руки, поднимаемся в комнату, а там аппарат стоит, гитары, барабаны… Эльдорадо. Владельцем аппаратуры оказался Михал Михалыч Семенов с длинными черными волосами, который играл в Театре Эстрады на саксофоне и одновременно подрабатывал в этом Доме культуры. Оркестрик какой-то вел. «Ну чего вы, – говорит, – хотите играть?». И ты знаешь, как ни хотелось драться, обстановка завораживала, и все решили его не бить. Пока.

Сергей Воронцов (Речной вокзал)

Да, я тоже еще застал те времена, когда хулиган - это было очень страшно, потому что мочкануть могли просто так. Чем и занимались. У нас на Речном не по всем улицам можно было ходить (я говорю о тех временах, когда я ходил в школу). А баталии разворачивались на ж.д. насыпи, где в ход шло всё - камни, палки. Приезжали молодчики на конях с велосипедными цепями в руках. А менты ждали, пока все закончится, а потом подбирали неспособных убежать. Мочилово кварталами проходило без обычных жителей, просто хулиганы одного квартала шли стенкой на хулиганов другого, и в этом мочилове проявлялись во всей красе. А в остальное время "куражились" в своем квартале.

Кирилл Преображенский (Ленинский проспект)

Я переехал на Ленинский когда мне было 5 лет, в 1975 году, где прожил около 20 лет. Наверное даже больше… И когда мне было 10 лет была построена  площадь на которой воздвигли  памятник Гагарину. Это было торжественное событие , и не было тут никакой площади. Вместо нее была железнодорожная ветка, которая вела к крупнейшему канатчиковскому узлу. И самые отчаянные скейтеры,  уже в 80-х разгоняясь, прыгали с Андреевского моста. Если вы помните Андреевский мост с его дугами, так вот с этих дуг они разгонялись, и прыгали на скейтах на крыши мимопроходящих поездов. А когда я только переехал здесь была достаточно незатейливая молодежная жизнь. Ленинский, он достаточно длинный и делился на несколько кварталов.И в рамках этих кварталов существовали шайки и банды которые между собою дрались.Но дальше, местность которая уже считалась «центром», там  уже возникали «шаболовские», и вот на эти моменты все с Ленинского объединялись и происходили  крупные битвы. Шаболовские считались полной «дичью» потому что на Ленинском не практиковались грубые формы драк. Со всеми кастетами и прочими прелестями присущими криминалу и пролетарским районам. У нас тут было много мидовских домов, в подъезд где жил Макаревич, уже тогда  стояли очереди поломников, в доме напротив жил  Володя Сорокин, наш ныне известный писатель-концептуалист. А я тогда был занят в театральной среде и зарабатывал огромные деньги снимаясь в детских телепередачах. Редакция  детского телевидения находилась как раз возле Шуховской башни.