Авторизация
Пользователь:

Пароль:


Забыли пароль?
Регистрация
Заказать альбом


eng / rus

Сквоты

Из истории сквотов и сквотерского движения.

 Собственно «сквот», в общем понимании этого термина, - обычное самозахваченное место, используемое под ночлег и проживание маргиналами разного толка. И термин «сквоттинг» происхождением своим обязан далеко не художникам, а маргиналам, которые, пользуясь ржавеющей бюрократической системой, заселяют пустующие здания и живут там вплоть до выселения по суду.

Но начать экскурс в мир неформальных коммуникаций придется несколько с иного. С самой формы самоорганизации художественной и интеллектуальной жизни в условиях неудовлетворенности существующими институциями. Попросту говоря - с тусовок и коммун.

Захват пустующих и ремонтируемых помещений начался непонятно когда, но факт самозахвата с целью основания коммуны или творческих мастерских начал практиковаться в период расцвета движения хипстеров. Хотя сами прототипы подобных коммун, основанных на тяге к потустороннему и поиске форм, альтернативных принятым в обществе, зародились даже не в конце 19-го века, когда респектабельные дамы падали в обморок на спиритических сеансах в европейских пансионатах Карловых Вар и Баден-Бадена. И не на кулуарных вещаниях Алистера Кроули и госпожи Блаватской и сатанинских итальянских сборищах, увлекавших Алешу Пешкова. И даже не в обществе «Помоги себе сам», из которого дружными колоннами промаршировали униформированные повзрослевшие мистики Германии.

 Все, конечно же, зародилось гораздо раньше в виде религиозных и философских общин, в том числе и первой христианской. А быть может и  до того, когда в доисторический период вокруг яркого лидера, отягощенного философской мыслью, сбивались толпы не сильно удовлетворенных окружающим пейзажем последователей, - и так появлялись первые коммуны критического или гностического толка.

 Аура сектантства и закрытости, а впоследствии элитарности, сопровождала многие закрытые общества, чем, по сути, являлись коммуны, существовавшие по правилам, не приемлемым в нормальном обществе, и искавшие для своих адептов более естественные формы взаимоотношений, чем были предложены официальными институциями. В 20-м веке подобные коммуны субкультурного толка, располагавшие своей системой коммуникации, опиралась на многочисленные квартиры, коттеджи, а впоследствии сквоты, клубы и загородные клаб-хаусы, где протекала субкультурная жизнь вне улиц.

В 60-е годы коммуны, основанные в домах респектабельных родителей в Беверли Хиллз и Сан-Франциско в период движения свободолюбивых американских хиппи, оставили после себя двоякие исторические воспоминания. Начиная с продукции Энди Уорхолла и доброй сотни имен музыкантов и художников, заканчивая лекциями индуистских гуру и Тимоти Лири, вещавшими для сотен обдолбанных психоделиками студентов. И, как заключительная часть панорамы свободных межсоциальных отношений, была бы уместна зловещая история коммуны сектантского типа во главе с Чарльзом Мэнсоном.

Возможно в силу этих обстоятельств, многие члены движения хиппи отбросили подобную форму коммуникаций, и уже в семидесятые трансформировались в движение Путешественников. Которые, подняв на флаг веганство и неопримитивизм, стали осваивать дикие пляжи вдали от цивилизации. Нечто подобное пытались отобразить в недавно созданном фильме «Пляж» с Леонардо Ди Каприо в роли запутавшегося в собственных приключениях путешественника. Другим путем развития коммуникаций этого периода стали сквоты. В 70-х и 80-х годах они носили более независимый и демократичный характер и состояли в первую очередь из равноправных участников, чьи усилия, в отличие от деятелей тусовочных мест, были направлены в большей степени на творчество, генерирование идей и работу. Иногда это были помещения городских трущоб, как район в Сохо, ставший спустя десятилетия респектабельным культовым местом и улицей модных бутиков. Иногда это были заводские помещения, приспособленные под проживание и работу. Иногда - ремонтирующиеся жилые дома, как знаменитый сквот на Александерплац в Берлине, являвшийся и клубом, и мастерскими, и прибежищем путешествующих художников-музыкантов одновременно. Иногда сквоты занимали значительные пространства, как коммуны на Анжуна Бич в штате Гоа или знаменитейшая коммуна «Христиане», раскинувшаяся на острове вблизи Копенгагена.

Несмотря на то что большинство таких образований уже канули в историю субкультурных движений, в настоящий момент подобные явления присутствуют и в Париже, Амстердаме, Кельне и Брюсселе. Но привыкшие за годы самозахватов к новой реальности власти научились приходить к взаимопониманию с творческими маргиналиями. И в отдельных случаях им предоставлялись пустующие помещения заводов под подобные образования или проведение рейвов. А иногда для разбавления жлобствующей массы населения попросту приглашали художников для работы в собственной стране. Потому как тусовки и сквоты всегда возникают в виде предвестников значительных изменений в искусстве и социуме. Поэтому там можно найти еще слабо сформированные элементы будущего мейнстрима.

На родных просторах случались подобные явления и у нас, и все подобные заведения роднило одно. Сквоты являлись пространствами, где работали, общались и тусовались иногородние и социально неустроенные или отвергнутые официозом творческие единицы, сбивавшиеся в группы с общими целями и концепциями. От простых и праздных тусовок неформалов до сложнейших многопрофильных творческих объединений. Историю отечественных сквотов можно было бы начать с развития субкультурных движений в крупных советских городах, и нельзя не отметить, что свободные помещения в этот период были - и в немалых количествах. При этом центр Ленинграда, не охваченный строительным бумом, до сих пор является местом обитания немногочисленных неформальных коммун.

 В СССР первые подобия сквотов начались с системы «вписок» и «флэтов» 70-х, когда перемещающиеся по стране несоглашенцы, очарованные романтикой хиппизма и битничества, создали систему взаимопомощи для совместного проживания, ночлега и организации квартирных концертов. И, конечно же, свободного общения и вольномыслия, на которые постоянно посягала система контролеров. Позволить себе такую роскошь мог не каждый, поэтому постоянно существующие «флэта» были единичными и вечно находились под присмотром милиции и бабушек, несущих вахту бдительности во дворах. А счастливый обладатель свободной квартиры с детства был попросту обречен на проведение тусовок и оргий на собственной территории. В этом плане столица всегда проигрывала другим городам, и неформальные коммуникации располагались пластами, если не этажами. Отдельным этажом подобного андеграунда считались квартиры зажиточной столичной и «золотой молодежи», копировавшей навыки модного андеграунда, но редко допускавшей постоянное проживание маргиналов и перемещающихся между городами вольных бродяг.

Эдуард Ратников

Я уже не помню, как конкретно, но еще в 84 году я попал на квартиру к басисту «Шаха», где мог какое-то время пожить. Тусовка в районе Ждани была достаточно жирной, наведывались всяческие поэты типа Кохановского, иные зажиточные граждане кавказской национальности. А у Миши была копейка и немыслимая по тем временам вещь - гитара Фендер. Антонио был гитаристом, а барабанщиком был Сазонов, и группа была тогда с другим названием. Появление такого свирепого молодого человека, в коже, с набитыми кассетами карманами и «Уолкманом», не могло сказаться на ситуации. У меня не было зубной щетки, но было все остальное. Тогда же мы проучились с Русом на мясников, получили дипломы настоящих мясорезов и наконец-то наши холодильники наполнились едой. Причем мы как-то негативно относились к этой касте советских людей, которые распределяли лучшие куски из-под полы за доплату. Просто в стране нельзя было не работать, и я пошел в мясники за компанию с Русом. Уйдя из дома, я поселился на квартире Сазонова, родители которого имели отношения со спецслужбами, но жили на даче, а в квартире происходили тусы. Хирург по утрам качал какие-то гири и ел творог с вареньем в немыслимых количествах, приходил в гости Дима Саббат, а Сазонов мне начал рассказывать о рок-лаборатории, куда я все-таки в итоге и пришел.

 В Ленинграде еще с 60-х сложилась система дачных тусовок пригорода, где перебывала немалая творческая составляющая художественной прослойки города, да и пустующих коммунальных квартир с дворянскими каминами и потолками в 3 метра было предостаточно. Так же как и квартир, где сочувствующие принимали понимающих.

Вета Померанцева

Конечно же, уличная среда с ее забавным революционным позерством и обсуждением мировых новаций была предпочтительней всех иных увлечений, несмотря на разгульный образ жизни участников андеграундных течений и порой не очень презентабельный внешний вид. Выбор пространства был определен, и каток стал несовместим с улицей и портвейном. Мы с мамой тогда проживали на Мойке, и бабушкам в нашем огромном дворе пришлось наблюдать все фазы социальной мутации. Когда я поначалу выглядела отличницей, но с прошествием некоторого времени в наш двор все чаще стали заглядывать необычайного внешнего вида и поведения люди (смеется). Начались предъявления, что до трех часов горит свет, что стоит то какой-то подозрительный шум, то не менее подозрительная тишина. Я думаю, что у каждого в жизни есть что вспомнить про переходный период, но я, в частности, могу отметить, что к этому периоду я еще ни разу ни с кем не целовалась, потому как общение протекало на ином уровне. И это при всей моей нескромной репутации, сложившейся в школе и во дворе, и достаточно частые прогулы школы. Так же как и приводы в детскую комнату милиции, где скапливались и знакомились другие подобные беспокойные персонажи.

Игорь Кредит

 Я тогда обладал «несметным богатством» – трехкомнатной квартирой, оставленной мне родителями. Да, это было, скажем, мечта любого неформала, и у некоторых, как, например, у известного модника нашего города Антона Тедди, тоже была большая квартира, где собирались стиляги и рокабиллы. Это была возможность и познакомится, и помечтать. А мечтать на тот момент… О чем еще можно было мечтать? Вот у меня знакомый один был. Да, он был довольно-таки талантливый одаренный мальчуган, у которого было три мечты. Это: купить кожаную куртку, не работать на заводе и развестись, уже будучи в возрасте 18 лет, предварительно женившись.

Вот так. В течение 80-х годов наиболее известными «НЕХОРОШИМИ КВАРТИРАМИ» прослыли: квартира Александра Липницкого, использовавшаяся под концерты, знаменитая металлорокерская квартира Димы Саббата, где практиковались «вписки» отдельных представителей системного люда. И, к примеру, квартира поэта Олега Григорьева. Или тех же художников, Олега Котельникова и Евгения Юфита, находившаяся буквально через двор на улице Марата. И Кирилла Миллера на Бронницкой, где годами собиралась всяческая разношерстная молодежь и вольнодумцы.

Олег Котельников

 Пока Григорьев жил на улице Космонавтов, все было замечательно, и его ответы по телефону типа: «Ну что, едешь? Тогда стаканы мою - стихи убираю», становились местным фольклором. Народу у него в квартире всегда было много, и разного, даже был случай, когда этот подселившийся народ пытался его оттуда выселить. Девушка Таня, от которой у него был ребенок, девушка Маша, которой он посвящал стихи. Но так получилось, что ребенок жил не с мамой и папой, а в детском доме. Сейчас она уже выросла и является прямым наследником творчества Олега Григорьева. Вот, собственно, в это время, в квартире, где все это происходило, двери никогда не закрывались, и можно было легко зайти туда в любое время суток. В большой комнате Олег принимал, а в другой ночевали разные люди, за что его дико не любил местный участковый. Мусор пытался его пристроить на разгрузку тяжестей или в сварочный цех. Стоит отметить, что ту черновую работу, которую ныне счастливо выполняют гастарбайтеры, в Советском Союзе выполняли люди, не желающие работать в рамках госсистемы. У Григорьева же стояли другие задачи, его работой было думать, а его постоянно пристраивали от милиции на иные отработки. И вот однажды, после очередного залета в Кащенко, Олег принимал у себя дома новых знакомых из дурдома - был там художник Устюгов, у которого после взятия пункции тоже что-то было не в порядке. А Григорьев очень трепетно относился к людям подобной жизненной судьбы, особенно если они не могли за себя постоять. И тут открывается незапертая дверь и вошедший участковый начинает у всех документы проверять. Конечно же, Григорьев кинулся защищать друзей, снял у ввалившегося без звонка мента фуражку, оторвал погоны, и за это его участковый пообещал посадить. Тогда же еще не была отменена статья за тунеядство, а Союз писателей в лице МихАлкова отказал в признании деятельности Олега как трудовой. Хотя уже беспокоились и пытались как-то его под себя подладить. И пришлось ему какое-то время скрываться, а я и многие товарищи тогда тоже ходили дискутировать в Союз писателей. Потом Григорьева пленили, он отсидел полгода до суда и был полностью оправдан в зале судилища. Была поднята шумиха, делались всевозможные выставки «Митьков», Сорокин издавал какую-то газету в поддержку поэта. И слова «гласность», «перестройка» как-то сработали в положительную сторону, и общественное мнение победило. Участковый же был опущен в рамках своего ведомства за то, что не отстоял честь мундира. Тем более что тогда мусорами было быть впадлу, а теперь вроде как даже модно.

Комсомольский задор социального прессинга на вольнодумание и вольноделание, грозивший в те же 60-е дурдомом, тюрьмой или высылкой, к этому времени уже поистощился, и поколение 80-х перешло в наступление, отвоевывая собственные позиции и пространства, уже имея систему квартирных коммуникаций от Прибалтики до Владивостока. Прибалтика, которая в этом плане была более цивилизованна, и прессинг на меломанско-стилистические пристрастия там не носил откровенного характера, стала местом проведения рок-фестивалей и местом для лесных лагерей Казюкас и Гауэ и хипповских сквотов.

 В 70-е, когда мода на восточную философию и движение хиппи распространилась по Союзу, многие столичные студенческие группы стали ездить в Бурятию, посещая местные дацаны, а на дальневосточной территории появились свои местные тусовки и «флэта» хипстеров.

Женя Монах

Я с товарищами всегда на выездах интересовался субкультурами в разных городах. Делать это было несложно, потому как волосатые люди в джинсе и немыслимых свитерах были легко выпасаемы местной общественностью, и «голубиной почтой» оповещался местный андеграунд. Как-то в городе Пскове, где мы были проездом, случилось нечто подобное. Мы тогда побродили по городу, где народ развлекался очередной первомайской демонстрацией. И когда присели, к нам подгребает какой-то дядечка и спрашивает, а вы случайно не к какому-то там Сереже приехали? Мы сильно удивились, но сказали, что, в общем-то, нет, и только через несколько лет узнали, что в городе был достаточно известный волосатый Юфо. И человек, который нас спрашивал, искренне хотел помочь нам. Я потом его встретил уже в Питере, когда люди полунеформального вида подошли ко мне на вокзале и спросили, знаю ли я что-нибудь про Сайгон. На что я им ответил, что, мол, собственно, я не хиппи, а фанат, чем очень сильно их удивил. Они-то меня и привели в пресловутый Сайгон. Я, тогда впервые столкнувшись с этим «государством в государстве», часто встречал на фоне общей инертной и почти бесполой массы хиппотни нормальных волосатых, которые просто отрывались от социума и перемещались по стране в любых направлениях без копейки в кармане. Наиболее популярным местом сбора и отрыва были лесные лагеря, где хиппаны жили бок о бок с природой, порой по несколько месяцев подряд. Например, лагерь на Гауэ под Ригой собирал немалое количество волосатых всех мастей, включая и иных маргиналов. Там я впервые встретил Ника Рокенрола с девушкой Зигги, имя которого уже к тому времени обросло всяческими легендами. Мы с ним очень быстро подружились, и вместе с Фифой и псковским Диком (от которого я впервые услышал тогда еще слово Моторхед) гоняли местных ленивых оболтусов. Доходило до смешного. Мы поставили лагерь, собрали немытую посуду и заделали ужин, а вокруг бродили сглатывающие слюну хиппаны, которым не хватало сил вымыть посуду. Собственно, ленью и нежеланием участвовать в чем бы то ни было и характеризовалось большинство представителей того поколения хиппи, с которым я столкнулся. Максимум телодвижений, что они могли предпринять, - так это бесцельное показное тусование и периодические массовые встречи по типу день рождения Джона Леннона. Конечно же, не все поголовно. Потом сама система начала разлагаться изнутри и становиться неискренней. Все эти лозунги «мир - любви и нет - войне» работали только для совсем уж свежих рекрутов. Часть хиппанов плотно присела на наркотики и сторчалась, более активная переквалифицировалась в металлорокеров и футбольных фанатов, а оставшаяся идеологизированная молодежная масса побродила по выставкам и тусовкам, да и разбрелась по домам и христианским общинам уже к началу 90-х. Возвращаясь к хронологии. В середине восьмидесятых как раз произошло упомянутое разложение, и на базе сайгоновской тусовки сложилась новая, но уже металлистическая. Появилась новая музыкальная волна, отличная от предыдущего тяжелого рока, и собственно эти ритмы стали объединяющим фактором новой формации. На музыкальном «толчке», откуда, собственно, и приходила музыкальная информация и журналы, сложилась своя туса, но какая-то более коммерческая, что отторгало людей с уже сложившейся беззаботной психикой. По сути, мы их считали мажорами и где-то год тусовались в Сайгоне, который становился из года в год скучнее и скучнее. Поскольку явного лидера на тусе не было, мы долго не могли куда-либо прибиться, пока в 86 году недалеко от Дворцовой набережной мы не застолбили место, более известное как «Треугольник».

Параллельно стали случаться первые столичные самозахваты. Так, например, была захвачена под тусовочный хиппи-сквот Дмитрием Царевским квартира на Остоженке, где впоследствии состоялся первый «квартирник» Умки. Стоит отметить, что «дамоклов меч» в виде прописки и привязанности к рабочему месту, статьи за безработицу и бродяжничество постоянно нависал над молодежью до и после армейского возраста. Что, конечно же, стимулировало, с одной стороны, романтический выпендреж, но и приводило к ситуации, когда многие творческие элементы были вынуждены устраиваться на работу ночными сторожами, работавшими через сутки, и дворниками, которым по правилам прилагалась к работе дворницкая.

Инал Савченков

Я тогда общался с Евгением Юфитом и часто ездил с «отморозками на заморозки». Потому что появилась возможность снимать кино на 16 мм, и мне это было интересно не менее чем рисование. С Юфой мы вообще часто пересекались на всяческих проявках пленок, когда я стал снимать свои первые фильмы с Дебилом, Сашей Овчинниковым и Костей Мякининым. И будучи абсолютно затравленным бытовыми условиями, я познакомился через Тимура с Вадиком Овчинниковым, преподававшим в детской школе, а потом уже с Сашей. И вот Саша, работавший в какой-то булочной, выдал мне справку, что-де Инал Савченко в настоящем и будущем является художником, поставил печать булочной и иероглиф - подпись. И вот такой вот магический документ отмазывал меня от мусоров и являлся пропуском в течение длительного времени. На тот период это было важно, потому что всех нестандартно одетых людей, не то что ведущих себя как-то странно, а просто нестандартно одетых, уже стали «подметать» на улицах города. Олег Котельников Я же устроился работать в котельную, где был хороший график, по которому выходило, что работать должно по двое в смену, а смен выходило четыре в месяц. Соответственно, рабочее место превратилось в место тусовок, наполовину музыкальное, наполовину художественное. Все это продолжалось до 1988 года, после чего я перешел на работу в Манеж. А потом статью отменили, и работа на советском производстве пресеклась.

Помимо знаменитой котельной на Петроградской, где «работали» художники, не менее знаменитой котельной стала «Камчатка», где в основном «работали» музыканты. В Москве достаточно известной в этом плане стала «работа» в типографии в 1984 году, где дежурили музыканты Юрий Орлов, Максим Чирик и многие другие неформалы. В 86 году в ГЭС номер один заступила на «почетную вахту» металлорокерская тусовка с «Кузни».

Юрий Орлов

Тунеядство было чревато тюрьмой, и я устроился в типографию «Искра революции», где работал какое-то время. Там же работал Макс Чирик и еще какие-то неформалы, которые постоянно нюхали «Сопплз», который использовался в офсетной печати. Меня, конечно же, агитировали, но мне все это было не нужно. А нужно было - чтобы не посадили и было где друзей принимать, которые частенько заглядывали после тусовки на «Пушке». Ходили и девушки, которые шлялись по всяческим кинотеатрам и всегда были готовы к приключениям. Вот с одной из таких дам я был застигнут директором типографии, который всячески меня и девушку оскорблял, за что и получил смачный плевок в лицо. А запалился я так. Мало того, что мое помещение всегда было полно всяческими извращенцами, был еще конкретный враг. Маньяк, который состоял в кришнаитской секте и подпольно там издавал свою литературу. Я его сначала пускал, но он потом оборзел, и я ему доступ к печатному станку перекрыл. И наша конфронтация дошла до того, что он сначала там бился в конвульсиях под окном, а потом просто подгадал ситуацию и сдал меня директору. Конечно же, меня поперли, и на память о типографии у меня остался сборник, посвященный поэтам разных республик.

Сергей Окуляр

Я тогда жил возле ДК АЗЛК, где в 86 году проходили концерты «Арии» и «Черного кофе». Там-то и начали выстраиваться плотные ряды «люберов», дабы отдолбить металлистов, которые, прорываясь с боями, давали стрекача к троллейбусу, который шел прямо до моего Универсама. Тогда уже я плотно познакомился с Саббатом, у которого дома проводились тусовки, и его мамой, которая работала в ВОХРе. Она и пригласила меня перейти к ним - то же самое, только разгружать не надо. Все тогда так пристраивались. Хиппи работали метельщиками и сторожами. Пузатовская мама была очень колоритной женщиной, которая знала весь центр и его андеграунд. И если бы Гиляровский жил в это время - то собирал информацию он бы именно по таким людям. Вот примерно такая она была. Бухала очень зажигательно, Димку любила отчаянно, а ко мне (из-за возраста и очков) испытывала благоговейное уважение. Жили они в коммунальной квартире, которая была пустой. Две комнаты занимала семья Саббата, а все остальные пустовали. Мама пускала жильцов и могла себе позволить «первоэтажный» бизнес алкоголем. Что там говорить… ГЭС номер один на улице Смидовича. Папа Пузатого ушел из семьи в силу буйного нрава, и в квартире оставался Дима, мама и компания. Рус, Влад, Меселевич, Ким Ир Сен, Кот, Монстр, Гриша «Фары Гары», Коля «Нос», Батлер, Диано, Сакс и Саксон, Лебедь - люди, составляющие основу концертных тусовок. Вот, пригласили меня в охрану, и я с радостью согласился, где и продолжил свою «разлагательскую» деятельность. Все эти праздные безделья и тупое времяпрепровождение могли быть взорваны только благодаря людям, владеющим слогом, а если попадался такой человек как Гарик, который мог в четыре строчки уложить такое, что может стать эпиграфом к любому школьному сочинению, - то это было уже революцией. Что собственно, впоследствии и подтвердилось. Совокупная черта нормального тусовщика-радикала 80-х - это эрудированность, интеллектуальность, владение словом, ироничность восприятия и мощный драйв. Причем сообща. Вот, а в эту охрану набрались одни соседи-неформалы. Тот же Джоник, который жил на Кузне, появился, как звезда, на небосклоне местной ГЭС. Там же, на первом посту, когда директор этой самой ГЭС, чувачок с трудно выговариваемой фамилией чуть ли не с двумя согласными на конце, устроил сауну, бильярд, куда подвыпившие генералы любили неформально заглядывать, вместе с ними я, к своему удивлению, встречал Марочкина, и до сих пор не понимаю, какая между ними могла быть связь. То, что Марочкин сейчас пишет про рок-культуру, мне, если честно, все равно, но когда такие люди рядятся в рок-н-ролльные тоги - это просто смешно. На адекватное понимание со стороны этих людей рассчитывать бесполезно. Дети тоже вольны читать любые книжки, но если человек дебил и воспринимает все написанное как аксиому - это клиника. Вот, а работа наша превратилась в клуб веселых и находчивых. Мамаши наши кучковались, дети мои с Джониковскими тоже были примерно одного возраста, и часто как протоны с позитронами носились вокруг станции метро Новокузнецкая. А на «Кузне» собираться стали, потому что центр и все жили и работали рядом. Это потом уже стали подтягиваться тусовщики всех мастей, и «Кузня» стала особым культовым местом. Кузница кадров, уж простите за каламбур.

Достаточно известной в этом плане была и дворницкая на «Новокузнецкой», где устроившийся хипстерствующий монархист принимал порядка 10-20 системного люда, и квартира Маугли на «Маяковской». Первый флэт в итоге был захвачен панками в районе 86 года и просуществовал вплоть до 89-го, несмотря на отключенную воду, свет и заколоченную дверь (квартира была на втором этаже, и в нее несложно было забраться по водосточной трубе). Рядом находилась полузаселенная квартира Димы Саббата, ставшая штаб-квартирой московского металлорока, вплоть до переезда в Крылатское. Квартира же у Маугли превратилась в подобие сквота, где собирался праздный люд, рисующие и музицирующие художники. К 89 году квартира «разрослась», и были обжиты еще несколько немалых коммуналок. По соседству находилась мастерская хипстующего художника Сольми, но тусовок там особенных не происходило, и «302 бис», где в расписанном граффити подъезде и на чердаке тусовались поклонники пока труднодоступного в то время писателя. Позже, в 1987 году, квартира звезды московского стрит-панка Алана (на Преображенке) стала панк-салоном, галереей и коммуникационным центром для художников и модников того периода.

Гарри Асса

Мне уже как-то все равно эта возня в среде художников надоела, к тому же начался прессинг на улицах. Я уже знал Джонника, Хирурга, и Алана с Уксусом, и Хенка, которые участвовали в показах. Появилась «Авария». Запредельной наглости «гадюка». Я тогда после «свансотерапии» был весь высохший, почти черный. С горящими глазами и сильно севшим голосом вещал из своих салонных комнат, которые я оборудовал у Гоши Острецова. Уголок «дурева» (смеется). Гоша был молодым талантливым художником, делавшим очень интересные картины, похожие по стилю на Иналовские. Он сразу влился в коммуникацию и общался со всеми интереснейшими арт-единицами города. Общался и с «Мухоморами», с модельером Леной Зелинской, и с приехавшими вместе с Сергеем Онуфриевым одесситами. Туда же приезжал Курехин с Башлачевым, и эта квартира работала как салон и коммуникативное звено. Потом я переехал от Гоши на «Полежаевскую», ко мне стал заходить Женя «Круглый». Женя был студэнтом какого-то института, но при этом беспредельно наглым, и знал неформальную молодежь города. Он и подтянул неформалов уже других, радикальных с панковским налетом. Но после концерта «Чудо-Юдо» квартира засветилась. Потом я еще сильно вывихнул ногу во время катания с Лысой горы, в Вальпургиеву ночь, на гробовой доске. Оттяжка у нас такая была. Все садились на длинную доску и мчались по ледяным горкам. Вывихнул ногу и стал ходить с тросточкой. Отсюда этот стиль потом и потянулся. И тут Алан позвал к себе и предоставил свою квартиру под «панк-салон». Я его предупредил о неприятностях, но Алана напугать было очень сложно.

Александр Петлюра

 Ну и понеслось общение с 88 года. Женя Круглый ко мне захаживать стал, поселили ко мне Сережу из «Комитета охраны тепла». Стали смешиваться две категории нежлобские - студенчество и неформалы. Так мы стали чаще общаться, и после окончания института я переехал в панк-салон на Преображенку. Это было определенной школой, когда все участники салона вырабатывали единые, но при этом разностилистические подходы. При этом с Гариком мы стали очень похожи. По росту, прическам, мерзопакостные добрые злючки. Но долго я на Преображенке находиться не смог, хотя личности там были все как на подбор, тот же Алан, с которым не было разночтений. Были и провокаторы, как Юра Сруль и Леша ЦРУ.

В Ленинграде коммуникационными квартирами тусовочного люда, помимо обозначенных, значились квартира Жени Монаха и барабанщицы «Ау» Кэт, Алины Олонсо на Петроградской, и Димы Мертвого, где собирались почитатели панк-хардкор-стилистики, а также в купчинских квартирах ленинградских рокабиллов. Конечно же, остальной субкультурный люд многих городов старался по возможности предоставлять жилища перемещающимся маргиналам, и подобной тонкой сеткой коммуникации к середине 80-х была опутана большая часть страны. От флэтов до сквотов Гонения на модернизм и авангардное искусство несколько поутихли в 70-е годы, и начался период самочинных выставок нонконформистов. Выставки сносились бульдозерами и разгонялись милицией, поэтому на начало 80-х выставочная деятельность приняла вид квартирных галерей.

Кирилл Миллер

 Более молодое поколение, видимо, устав договариваться, делало попытки самостоятельно выставиться, причем где бы то ни было, и все это носило акционерский характер, сопряженный с разгоном милицией и прочими веселыми приключениями. В одной из таких акций, носившей название «выставка у Кирилла и Мефодия», мне довелось поучаствовать. Это, как впоследствии оказалось, был первый организаторский опыт Тимура Новикова, который начинал свою деятельность в рамках группы «Летопись», где уже работали матерые мастера, в том числе и Борис Кошелохов. Тимур тогда намеренно выбрал выставочной площадкой полуразрушенное здание церкви, которую немедленно оккупировала милиция, так как власти в подобных выходках всегда усматривали нечто большее, чем то, что художники обозначали как поиски духовности и смысла. У меня было полное ощущение, что все должно получаться само собой, и отчасти так оно и получалось. Наступил момент действий, и он ознаменовался ключевой выставкой на Бронницкой, после которой начались первые переговоры с официозом, которые привели впоследствии к организации, как теперь уже принято считать, эпохальных выставок в ДК Кирова и Дворце Молодежи. Вот так приблизительно и начались восьмидесятые. При этом выставка готовилась достаточно смешно, так как все картины с квартирных мастерских стаскивались в секретном порядке ко мне на квартиру, и никто не был в курсе, где все это в дальнейшем будет осуществляться. Причем многие художники не понимали тогда, да и сейчас, почему, собственно, их творчество подвергается такому пристальному вниманию со стороны КГБ. Почему их гоняют и всячески прессингуют. Но все играли в эти «казаки-разбойники», и игры эти были увлекательными, потому ночью к моей квартире подогнали машину, в которую загрузили картины и отвезли в дом на Бронницкой, который к тому времени уже был наполовину расселен. В одной квартире жила одна хозяйка, которая согласилась предоставить расселенную площадь под выставку. И вот когда ночью все картины были развешаны, все тут же были обзвонены и приглашены… Работала выставка два дня, после чего пришли комитетчики и отрубили свет. Что, кстати, дало обратный эффект, так как все посетители тут же накупили свечек, и выставка приобрела дополнительный эффект сакрально-тайного просмотра. Все превратилось в перформанс, который моментально рассосался, и забирать было некого, а шуму в городе эта выставка наделала значительно.

Но, так или иначе, начало было положено, и схема действий стала вполне понятной для большинства групп, объединившихся в этом движении. Никита Алексеев, организовав в собственной квартире перманентную выставку-галерею, отрыл серию подобных явлений под названием «Апт Арт», происходивших вплоть до 84 года. И приблизительно в это же время питерское молодежное художественное крыло провело серию масштабных выставок в заброшенных зданиях и огромных коммунальных квартирах. А чуть позже Тимур Новиков на улице Войнова, 37, напротив гостиницы КГБ, так же, как и Кирилл Миллер, создал галерею в собственной квартире, превратив ее в салон. В Москве подобный салон существовал в квартире у Георгия Острецова, где в 85 году остановился Гарри Асса. И в таком виде это квартирное «салонство» продолжало существовать вплоть до конца 80-х. В 86 году через дом от галереи «Асса» Инал Савченков занял мастерскую, в которой работали Олег Котельников, Александр Овчинников, Евгений Кондратьев-Дебил и Сергей Еньков. А в Москве открылся панк-салон на Преображенке. Эти прототипы сквотов также являлись связующим звеном между многими городами, но были уже более профильными и носили некий налет ироничного сектантства. Самозахват территорий под выставочное пространство постепенно вылился в самочинное занимание пустующих зданий под мастерские, и Северная Пальмира, будучи более вольным, чем Москва, городом, в этом вопросе занимала лидирующее положение. Так, например, была занята мастерская на улице Каляева, в которой работали Борис Кошелохов, будущие «Инженеры искусств», Олег Маслов, а по соседству находился выставочный зал «Музей творческого содружества». Творческие мастерские ТЭИ заняли дом на Пушкинской 10, где на этой базе образовался сквот и выставочный центр.

Инал Савченков

Центр Питера уже в тот период 83 года полностью подлежал капитальному ремонту, и многие квартиры, шикарные по площади и отделке, пустовали, и художники имели возможность занимать их под мастерские, а в какой-то период устраивали акции неографитизма и расписывали брошенные и пустующие помещения. Мы ходили по забороненным домам и вставляли спички в косяк. Если спички оставались не тронутыми в течение недели, то мы просто выламывали дверь и въезжали в помещение. Так мы с Джо Смелковым из «Странных игр» заняли шикарную мастерскую, и я продолжил работать. Познакомившись с Котельниковым поближе, я многое приобрел творчески. Мои картины обрели четкость линий, а круг знакомств расширился. Мы были на коне, захватывали себе мастерские по 500 метров. И вот еще на Каляева нам подселили выпускника-мухинца, которого я за глаза сразу же отверг как приспешника академического искусства. Его тогда к нам определили, и я ему выделил место в подвале, где случился потоп, когда он в матросской шапочке выскочил на улицу. Я как-то его сразу признал, а когда увидел среди потопа его скульптуры, переселил к нам наверх, и наше сотрудничество с Францем Ротвальдом началось. Народу у нас уже было много, проекты были разнообразные, и я переключился на кино и мультфильмы. По-своему это был самый плодотворный период для моего творчества, так как у меня была мастерская и я мог позволить себе работать на больших холстах. К тому же огромная масса новых знакомых стимулировала творчество. А чуть позже неподалеку открылся сквот «НЧВЧ» в доме 22 на улице Салтыкова- Щедрина. Где в основном, под художественным руководством Сумарокова, трудились не только музыканты, но и ленинградские «Дикие», и кинематографисты «Некрореалисты».

Олег Котельников

 С Андреем Пановым, более известным как Свинья, единожды познакомившись, раззнакомиться было сложно. Поэтому мы продолжали видеться и далее, даже как-то составляли один ансамбль, который нигде не звучал, потому как с этим рок-клубом было все понятно и выступать там не хотелось. Хотелось что-то искать, вооружившись всяческими инструментами, и в этом плане все искусствоведческие дискурсы давно уж сняты. Андрея же куда-то все-таки позвали, возможно, в Черноголовку на фестиваль в 84 году. Также не стоит забывать про только что созданный ансамбль НЧВЧ, который тоже куда-то звали, но договориться с комсомольцами из рок-клуба не удалось. Просто меркантильно не давали аппаратуру. Были даже выклеены огромные плакаты, и выступление озвучено, но аппаратуры никто не дал. А так все это попадало под футуристические программы, потому как жизнерадостные ритмы призывали к содействию, чего, собственно, и добивались. И даже несостоявшееся выступление вылилось в то, что к группе подключилось семейство Сумароковых и открылся клуб НЧВЧ, в который на открытие в 87 году приехал Гарик с толпой московских неформалов. А сам ансамбль должен был пройти тестинг в рок-клубе, который курировала Валя с позывными «Стакан», которая недавно что-то там написала про Курехина, что это все мы, вместе... Вот тогда мы решили со Свиньей, который уже попал в список запрещенных групп с «АУ», там завизироваться. Тогда мы пришли визировать текста, то встретили Троицкого в буфете за чашечкой кофе вместе с Наташей Веселовой, которая, увидев нас всех вместе, видимо, созвонилась сама с собой… И, короче, эти текста были залитованы, и как-то мы вспомнили, что группа есть, тексты есть, а название еще не придумано. Хохоча по дороге домой и придумывая названия типа «Семеро козлят», составили список из 60 названий с пометкой - угодное подчеркнуть. Подчеркнули «Обыкновенный фашизм». Прошло прослушивание, на котором выступили одни и те же люди, но в разных составах. Сначала «НЧВЧ» потом «АУ». Ну и после прослушивания город еще долго перешептывался, так как на радостях Свинья сотоварищи поймали сумароковских котов, которых тот выгнал на лестницу. Поймали и попросту съели. Им долго еще инкриминировали этих котов, даже тем, кто не участвовал в поедании, а просто попадал в круг знакомых Свиньи. Зеленый свет на легальную концертную деятельность был дан, но деятельности тогда как-то не особо получилось.

Вета Померанцева

 В этот же период наряду с «нью-вейвом» пошла волна панковского ревайвела, и появились такие группы как «Бригадный подряд», возродилось «АУ». Но их не особо чествовали в питерском рок-клубе, который оккупировали люди, тяготеющие к иной эстетике. Все это привело к тому, что рядом организовался клуб «НЧВЧ», где уживались группы более жесткого звучания. Все явно сдвинулось с мертвой точки и двинулось в непонятном направлении. Да, это все оформлялось как некая трудовая деятельность, поскольку тунеядство все еще преследовалось. Моя же трудовая книжка по этим причинам висела по должности ночной уборщицы. Выставки в «НЧВЧ», куда я зачем-то попала в роли представительного лица и одновременно секретаря, в школьном платье с бабеткой… Выставки были очень яркими и собирали неимоверное количество зрителей, побивая рекорды официально заявленных. Там же устраивались концерты, на которые привалили иностранцы, и контакты с зарубежной общественностью налаживались сами собой, в том числе и через этот клуб. Появление иностранцев и стремление почерпнуть побольше информации извне не могло не отразится на творчестве неформалов и даже как-то стало в их творчестве отдельным символом чего-то нового, достаточно иронично обыгрываемое наряду с модернистским эпатажем.

Женя Монах

В этот же момент московский молодежный бунт вылился за рамки города, и из Москвы сначала приехали хабаровские «гонцы» в виде Ника, Микки и Германа, а потом столичные неформалы большой группой вместе с Гариком приехали брататься с питерскими. Тогда состоялась славная прогулка, взлохматившая весь центр Питера и закончившаяся массовой забивкой впервые прибывших в город люберов.

В 1988 году было захвачено здание бессмысленного к тому времени музея комсомола, где окончательно сформировалась «Школа инженеров искусств» - Инал Савченков, Сергей Еньков, Франц Ротвальд, Андрей Гамаюн, Борис Казаков и Григорий Стрельников. А соседнее помещение заняли художники-радикалы Капа, Димсон, Лелик, Палыч, Дима Дмитриев, Леша Баранов и Пушкин, образовав сквот «Тотал Джаз». Впоследствии эти образования переехали на улицу Бармалеева, а на Пушкинской 10 была организована Новая Академия.

И в этом виде речь идет уже о полноценных сквотах, где люди не только тусовались, но и генерировали идеи и воплощали замыслы в виде готовой продукции. Связанные в систему андеграунда как типологическую альтернативу официальной культуре, уличные тусовки, флэта и сквоты являлись самодостаточным организмом, не тратившим время на противостояние пребывающему в летаргическом сне советскому социуму. Но при этом андеграунд был объектом прессинга и нападок со стороны агонизирующей системы контроля за беспокойными творческими единицами и радикалами. В Москве, где эта система была наиболее отлажена и работала более жестко, некоторая скрытность была вполне обоснована, пока улицы не стали наполнять разношерстные стайки модников. Коллективная художественная деятельность не ограничивалась салонной жизнью, также устраивались загородные богемные пленэры «КД» Никитой Алексеевым, а также пленэры студии Белютина. Но в 1984 году Герман Виноградов, устроившийся сторожем в ремонтирующийся детский сад, пригласил знакомых художников, и в скором времени здание в Хохловском переулке, находившееся напротив школы КГБ, превратилось в полноценный сквот, где трудились Герман Виноградов, Александр Иванов, Андрей Ройтер, Александр Градобоев и переехавший в 1982 г. из Львова в Москву Николай Филатов. Помимо обитателей сквота, там выставлялись, оттягивались, общались и устраивали хеппенинги И. Копыстянский, И. Нахова, Н. Абалакова, А. Жигалов, С. Мироненко, Т. Новиков, О. Коломейчук, С. Африка, О. Котельников, Ю. Гаспарян, Г. Гурьянов, Е. Литичевский, Г. Острецов, Илья Кабаков, Жанна Агузарова, Сергей Курехин, А.К. Троицкий, Д.А. Пригов, Екатерина Максимова, Владимир Васильев, Слава Зайцев, Ирен Бурмистрова, Екатерина Рыжикова, Елена Худякова, Екатерина Филиппова и многие другие.

Герман Виноградов

 Когда у меня появилась жена Алла, я пошел по району искать сдающееся помещение. Хотел я жить только в этом районе, прямо напротив детского сада, и тут чудесным образом нахожу квартиру, куда нас хозяйка, тоже по имени Алла, просто впускает жить. Бесплатно. Тогда было много свободных комнат в коммуналках, да и люди были человечными, но какими-то подземельными. Я очень любил летом играть на гитаре, сидючи на балконе. И вот как-то сижу, наигрываю испанскую мелодию, слышу звук молотка в детском саду напротив. Нам с Аллой стало интересно, и мы туда однажды залезли. Леша-скульптор, который там сидел, сначала очень напрягся. Но потом, когда познакомились, сдружились. А я тогда сменил рабочий профиль с грузчика на сторожа, и было это достаточно забавным. Я устроился сторожем в магазин, который находился внизу, возле подъезда. Когда магазин закрывался - я спускался, закрывал его и шел спать, просыпался - открывал магазин и шел на балкон играть на гитаре. И так получилось, что именно в этот момент здание передали на баланс соседних цековских яслей, находившихся по соседству, и Леше срочно потребовались помощники, точнее мертвые души, за которые он мог бы получать зарплату. Это потом мы его перевоспитали, и он стал хорошим. Было это 7 ноября 1984 года. Если я до этого просто прислушивался к звонам, а Москва была совсем не шумным городом… И вот когда я шел как-то к детскому саду и просто пнул какую-то валявшуюся трубку, она издала настолько запредельный звук! Что-то во мне повернулось, и можно сказать, что именно с этого момента все и началось. Конечно же, там я познакомился с Колей Филатовым. Он тогда только что потерял мастерскую, и Леша пригласил его к себе, так как вынужден был набрать новый штат сторожей. И вот в первый год началась в детском саду тусовка. Приходили Жорик, Ройтер. Просто как знакомые. Приходило множество немецких барышень, изучающих славистику, а потом Коля познакомил меня с гиперреалистами, с Лешей Тегиным. Тогда стянулись несколько поколений авангардистов, таких как Кабаков, Чуйков, Пригов, практически все, кто потом прозвучал. Наумец сказал, что вот есть такое место, и привел их к нам. Гарик, Тимур, Африка, Густав, Курехин, Пакита Эскофет, и как-то мы сразу друг другу понравились. Но питерцы сказали, что как-то у нас все мягковато и не хватает драйва. И когда все это соединилось, мы тут же нарисовали две десятиметровые картины и понеслись наезды из двух городов.

Олег Котельников

В 1985 году объединенной группой мы поехали в Москву к Володе Наумцу, которого я уже познакомил с Тимуром Новиковым, и тот выставлял его в домашней галерее Асса. А потом Гарри Иванович нас всех привел в детский сад, где мы обнаружили Германа Виноградова и других художников, находившихся в самом начале своего пути и придерживавшихся достаточно устаревших художественных традиций. Хотим мы этого или нет, но аналогии с футуризмом напрашиваются сами. Терпеть было уже незачем и ждать было нечего, поэтому среда оказалась восприимчивая к новациям.

Гарри Асса

Наумец тут же все понял. Понеслись межпланетные разговоры про мировой авангард, и то, что все уже понеслось. На самом деле, можно понять его недоверчивость. После стольких лет в «подпольной жопе», и тут на тебе, авангард. Свет в конце туннеля. Мы объясняем, что нам нужны новые, молодые боевые люди от искусства. Ответ - знаю, одеваемся и идем. И привел он нас в детский сад, где спектакль с фотографиями повторяется и Наумец нам подыгрывает. А помещение огромное. Пустое. Места до фига, а Герман сидит в маленькой комнатке на скамейке из унитазов и бренчит на гитаре. И Коля Филатов со своим гиперреализмом, который всем уже надоел за 15 лет полуподполья. Рассказываем про «Поп-Механику», новый русский авангард. Энди Уорхолл всех поддерживает, показываем фотографии. И с этого момента все забегали и начали рисовать новые картины. И в «детском саду» как раз был достигнут тот самый «синтез веселья», когда все участвовали во всем, и две столицы объединили свои усилия в авангардном направлении. Потом мы гуляли с журналистом из «Актюэля», который, офигев от питерских и московских событий, дал обширную статью в журнале. Он сам говорил, что такого быть не может, и даже когда статья вышла, ему не поверил даже главный редактор. При этом собрался в Россию, чтобы убедиться лично. Он приехал и снял фильм, в который попала в том числе и Жанна. А если добавить ежедневные тусовки с огромным количеством фактурнейших людей, обладающих передовой и моднейшей культурной информацией, то ситуация станет еще более конкретной. В этих ежедневных совместных прогулках и ковался общий дух, пропадали снобизм и двуличность. Люди очищались. И все были на образах. Коля Филатов ходил как Байрон, Герман держался как Маяковский. В тот же период опять появился Джонник, который сразу же врубился в происходящее и собрал группу «Кепка». К «Поп-Механике» подтянулись Катя Филиппова и Катя Микульская и стали делать очень прикольные костюмы. А началось все с простого совместного костюмированного гуляния по улице. Герман Виноградов Потом был создан дом моделей, и начались замечательные прогулки с толпами неформалов, фестивали, пресса, тусовки в детском саду, о которых не подозревали непосвященные. И продлился этот процесс вплоть до 23 сентября 86 года, когда пришли комитетчики. После того как началась активная жизнь, подтянулось множество иностранной прессы, американской, немецкой, французской, которые были крайне удивлены проявлением творческой активности такого уровня в Советском Союзе.

Сквот после двухлетнего яркого существования и внимания со стороны иностранной прессы и культурологов был закрыт в течение трех дней в 1986 году. Вслед за этим образовался сквот в выселенном доме министерства обороны на Фурманном переулке, где с 1987-го по 1991-й были мастерские порядка 100 художников. В том числе группы «Чемпионов мира», Свен Гундлах, братья Мироненко, Гела Патиашвили, Дима Ликин, Маша Зацеляпина, Арина Гранцева, Сергей Шутов, Игорь Зайдель, Света Виккерс, Вадим Фишкин и некоторые художники из Украины и Одессы - Сергей Ануфриев, Константин Реунов, Олег Тистол, Марина Скугарева, Леонид Войцехов, Юрий Лейдерман, Олег Петренко, Людмила Скрипкина, Лариса Резун-Звездочетова и многие другие.

Параллельно было организовано несколько мелких сквотов в Мерзляковском и Кисловском переулке с участием С. Жегло, А. Петлюры, Г. Чахала, Е. Рыжиковой, Б. Юхананова, Камиля Чалаева, вокруг которых формировалось модельерское «Звено» и группа «Север», выведшая перформанс из кулуарных пространств на сцену театров и в выставочные пространства.

Волна сквоттерского движения в 1988 году докатилась и до Киева. Где, по инициативе С. Святченко и некоторых участников знаменитого седневского пленэра, в отселенном доме на углу улиц Б. Хмельницкого (бывш. Ленина) и И. Франко были «сквотированы» отселенные перед капремонтом квартиры. Там работали С. Святченко, В. Трубина, О. Голосий, А. Луцкевич, П. Керестей и другие. Через год многие художники переехали на ул. Михайловскую, 18 (бывш. Парижской коммуны). С переездом на другую улицу община художников значительно изменилась в составе, обрела свое название «Парижская коммуна» (сокращенно «Парком») и куратора А. Соловьева. В мастерских работали: Л. Вартыванов, А. Гнилицкий, О. Голосий, Д. Кавсан, А. Клименко, М. Мамсиков, В. Машницкий, Ю. Соломко, В. Трубина, В. Цаголов и другие. Работа и жизнь в тесном соседстве во многом определила общность эстетических предпочтений.

Мастерские на ул. Парижской коммуны были закрыты в связи с начавшимся капитальным ремонтом здания в 1994 году. С 1992 по 1999 гг. на Большой Житомирской, 25, в отселенном доме, благодаря инициативе А. Зяблюка, также были размещены мастерские, а с 1997 г. открылся выставочный зал. Дом окрестили аббревиатурой, состоящей из первых букв названия улицы – «БЖ». В 1997 г. была юридически зарегистрирована «Киевская организация художников «БЖ-Арт». В отличие от «Паркоммуны», в «БЖ» жили, работали и выставлялись художники, придерживающиеся разных направлений. Первопоселенцами были А. и О. Зяблюк, А. Блудов, Р. Пушкаш, Ю. Компанец, Э. Бельский, Д. Корсун, Н. Журавель, М. Шаповаленко, Н. Зозуля и другие.

В 1999 году «БЖ» переехал на ул. Лукьяновскую. В Москве же движение за отъем творческого пространства у государства на рубеже 90-х вылилось в процесс формирования групп на базе модных стилей и перформанса. Появился сквот на Осипенко, в который заехала «ростовская» группа. Петлюра с группой единомышленников захватил немалую квартиру на ул. Гашека. И, обрастая уличной коммуникацией модников, все это в дальнейшем переехало в 90 году на Петровский бульвар, где состоялось самое крупное за всю историю 90-х независимое творческое пространство «Заповедник искусств на Петровском бульваре», насчитывающее несколько домов и два двора. В жизни сквота помимо сотен посетителей и иностранных делегатов участвовали Александр Петлюра, Аристарх Чернышов, Ростислав Егоров, Глеб Вышеславский, Татьяна Морозова, Кирилл Мурзин, Аркадий Насонов, Кирилл Рубцов, Павел Лила, Дмитрий Чуйков, Пьер Дозе, Иван Максимов, Алексей Блинов, Маша Круглова, Дима Лигерос, группа «Север», «Ла-Ре», Герман Виноградов, Алексей Тегин, Святослав Понамарев, Саша Дельфин, Эва Рухина, Таня Маугли, Леша Казаков, Дмитрий Колейчук, Ольга Солдатова, Петя Чайник, Алла Аловна, Александр Осадчий, Бронислава и Владимир Дубнеры. Торцом к сквоту на Петровском бульваре примыкал сквот, переживший «Заповедник искусств», снесенный в 1995 году, несмотря на многочисленные протесты, письма и баррикады, сооруженные при въезде.

Александр Петлюра

Ко мне тоже в силу порочных связей с неформалами и радикалами относились с опаской и в московские кружки не звали. Надо было что-то делать самому, и вот тогда появился сквот на Осипенко. Тогда там поселилась «Матросская тишина», «трехпрудники» только приехали с Ростова, и меня туда позвал Сережа Жегло, который опасался находиться там в одиночестве. Помещение было полной развалиной, каких в Москве было множество, но мы сделали ремонт, и началась работа. Я потащил туда Зайделя, Свиридова. Начал делать некроромантические натюрморты из дохлых кошечек на всяких золотых бумажках. Я же не Юфа - это он за «некро» отвечает, а у меня была смесь «некро» и романтики. Появился персонаж такой, Саша Кулешов, девочка которого подсказала пустую квартиру рядом с «Дукатом». Мы ее заняли, распределили комнаты, я позвал еще Катю Рыжикову. Период сквота на Гашека можно обозначить как промежуточную фазу неформальной коммуникации…

 …Гулял я по Петровскому и нашел именно тот дворик, а когда узнал, что там прописана Броня и Абрамыч, то понял – это чудо и есть, это тот самый знак, который я искал. Я стал заботиться о стариках, и потом, когда начали приходить хитроватые мужички, я им открыто и заявил, что мы опекуны. Позже Ваня Дыховичный написал запрос от Свободной академии, что группа художников ищет мастерские. Чиновники заныли, что они, мол, не могут, пользуйтесь пока так. Это был период полного распада системы, и никто не хотел брать на себя ответственность. Ну а мы пошли по пути формализации, обозначив себя коммуной, чтобы просто закрепить за собой место. И основным принципом было поддержание полной и тотальной чистоты, никаких бутылок, бычков, грязи. Видимо поэтому местные депутаты вскоре сдружились с нами, поскольку территория была немалая, но была в короткие сроки приведена в порядок и освоена. Самым лучшим оружием с бюрократами того периода было сотрудничество с местным самоуправлением, и когда на официальное открытие понаехала милиция, пришлось в открытую говорить, что да - у нас официальное место, официальная организация. Вот письмо, вот справка.

Все это было заранее подготовлено и, как показывает история, это оказалось единственно правильным путем. Потом мы уже стали отправлять к депутатам Петю Чайника, он как настоящий поэт-шизофреник с бюрократами быстро общий язык находил. Надели ему шляпу, костюм, папку под мышку и вперед, его так никто и не раскусил. Параллельно с нами во двор заселились псевдоказаки. Они заняли второй этаж, но захотели большего, хотя им предлагали совместное пользование зданием. Пришлось им открыто сказать, что вы тут бегаете, играете в какую-то шизофрению, а нам тут творить. Ну, и отобрал ключи. Детишки, а они все были достаточно молодыми, пожаловались гетману, который приехал и… получил как следует в репу, пока ряженые бегали с лопатами по двору за Лунгиным. А на второй день залезли с Сашей Осадчим ночью в их помещение, «помыли» знамя, какие-то вещи, и вынесли. Собственно, когда на следующий день пришли ходоки с вопросом, куда все могло деться, мы им сказали, что, мол, это ваша какая-то отделившаяся часть все вывезла. Вот так был спровоцирован конфликт в шизофренной среде, а потом вынесли и все остальные вещи. Ну и понеслась…

Екатерина Рыжикова

Начались девяностые, люди стали эмигрировать из страны. Нас этот процесс тоже затронул, и в течение буквально двух месяцев мы потеряли почти половину труппы. Уехали «Оберманекены», Иренчик, Гоша Острецов. И, собственно, поэтому после широкого резонанса «Октавии» этот процесс не двинулся дальше. Начались переезды, на Осипенко мы встретились с Жегло, а уже оттуда переехали на Гашека. Там Саша Петлюра развернулся со своими фекальными и некроромантическими проектами. Аня Новикова там сняла фильм с участием Владика Монро, нас, Фишкина, Зайделя. Там вообще много чего снималось нашими киностудиями. Но поскольку сильно к месту были не привязаны, участвовали в жизни сквота как-то поверхностно. Все эти съемки потом выстрелили за границей, а мы переместились на Петровский, где все старые участники начального движения плюс новые модельеры и неформалы слились в едином порыве изменить ситуацию с культурной жизнью в столице. В период активного развития сквота в Москве начали открываться первые клубы, начиналась рейв-культура, в которую мы, со своей этнической подоплекой, активно влились. «Север» активно выступал со своими перформансами и на Петровском, и на клубных площадках. Как мне кажется, сквот закрыли потому, что полностью отсутствовал профессиональный менеджмент, который мог бы общаться с бюрократами на их языке. С другой стороны, все, что делалось в радикальной художественной среде Петровского бульвара, было не нужно в России, но было на ура воспринято за границей. Мы ездили вместе с «Белкой» (объединение «Белая Река») в Потсдам и видели реакцию местной среды. Да и раньше все, кто приезжал из заграничного культурного сообщества, пытались помочь развиться и выехать, показав свои возможности вне кураторской среды.

Герман Виноградов

Это стало кульминацией сквоттерского искусства. Меня пригласил Саша Петлюра. Первый раз я его увидел на ступеньках музея Глинки на фестивале «Альтернатива». Он тогда занимался скульптурами и оформительством и участвовал в проекте «Свободная Академия». Был очень веселым и обстебал Марка Захарова с покойным Роланом Быковым. Потом он приходил на Солянку, где помимо меня работал будущий модельер Греков. Там-то он мне и сказал, что вот у него появилось помещение и если я хочу, то могу заселиться. Я заселился в соседний от него дом, поломал стенки, хотел захватить большее пространство. Саша злился. Бросал бутылки мне в окно (смеется). Тогда он был очень похожий на Гарика, и мне казалось, что он несколько нервничал от «гариковского» наследия, как-то над ним висело все это, какой-то период. Под моим помещением был Аркаша Насонов, но они допекли Петлюру своим эстетством, и он их в итоге выгнал. Я позвал на освободившееся место Понамарева с Тегиным, и они там запустили свой проект с тибетской музыкой. А наверху хотели поселиться какие-то металлисты, сын Обозы, его сестра пела в какой-то группе, но условия брутальные им не подошли. А Паша Лила и Митя Чуйков там спокойно обустроились и стали рисовать картины. Тогда же стала ходить куча людей, группа «Север», Таня Морозова. А в полуразрушенных домах были выставочные залы и место под инсталляции. Петровский стал по настоящему фестивальным местом, где собиралась общая энергия, не сравнимая с «детским садом». Хотя оно не было таким элитарным по контингенту, но количество молодежи было гораздо больше. Саше, конечно же, хотелось, чтобы приходили народные артисты, известные концептуалисты… Собственно, как и всем хотелось признания. А по соседству был еще один сквот, и туда ходили всякие поэты, и мне там было интересно пообщаться. А может быть и к лучшему, по крайней мере, все происходило без кураторских вмешательств, и интенсивность событий, а также экстремальность условий вернули время 80-х.

Гарри Асса

Алкоголь понесся где-то с года 90-го, когда появился спирт «Рояль» и понесся нездоровый пьяный кураж по всей стране. Петровский же был отдушиной. Куда можно было прийти и порадоваться за знакомых, которые прогрызли себе место под солнцем, когда остальная художественная среда стала продажной мелким оптом и малоинтересной. Был еще жив Тишинский рынок, где тусовались будущие модельеры и неформалы всех мастей.

В этот же период образовался сквот на Чистых прудах , вобравших остатки участников сквота на Фурманном и сквот в Трехпрудном переулке, неподалеку от Патриарших прудов. Там с 1991 по 1994 гг. размещалась «Галерея в Трехпрудном», директорами которой были Константин Реунов (Киев) и Авдей Тер-Оганьян (Ростов-на-Дону). Каждый четверг на Чистых прудах проходили акции, галерея провела также несколько экспозиций в других залах. В выставках участвовали многие художники  – Сергей Ануфриев, Владимир Федоров, Игорь Каминник, Павел Фоменко, Леонид Войцехов, Лариса Резун-Звездочетова, Владимир Дубоссарский и Александр Виноградов, Анатолий Осмоловский, Игорь Чацкин, Яна Быстрова, Валерий Кошляков, Константин Реунов, Марина Скугарева, Олег Тистол, Александр Харченко , а так же Дмитрий Врубельи другие.

Вторая половина 90-х, на фоне становления первых галерейных пространств и клубного пространства, ознаменовалась сносом и отъемом государством творческих пространств у уже состоявшихся художественных групп. Таким образом, сохранялись коммуникации, но рабочее пространство резко сократилось, чем в определенной степени можно объяснить стагнацию на художественном и музыкальном фронте.

Вета Померанцева

Естественно, что в Москве тоже зарождалась клубная жизнь, и я сразу же попала в круг общения, сформировавшийся вокруг еще одной участницы съемок фильма «Ассы» Друбич, открывшей приватный клуб «Маяк», и Светы Викерс, открывшей «Эрмитаж». Можно сказать, что начало девяностых сопровождалось более интенсивными перемещениями из Питера в Москву, чем было в 80-е, и в результате этих перемещений я оказалась, конечно же, на Петровском бульваре, где Саша Петлюра организовал мощнейший московский сквот и где собрались участники старых движений и тусовщики с Тишинского рынка. Мне тогда очень хотелось реализовать себя в кино, и на этой почве мы сошлись с Комаровой, делавшей в то время боди-арт. И она тут же накрутила проект, вплоть до привлечения Савелия Крамарова. И вот в компании с Ольгой Тобрелутс и девочек из «Пепси» мы прибыли в столицу в поисках бюджета на кино. Тогда же с нами был уже получивший свое первое признание за диджейские заслуги Леша Чернорот, более известный как Компас-Врубель, который жил в Питере на Фонтанке, 145 и часто приходил к нам столоваться. Мы приехали в Москву, где мне трижды назначал встречу Годар. На первую встречу я опоздала, на вторую тоже, а третью, отдадим должное историческим реалиям, он мне не назначил. По приезде в Москву я познакомилась с Леней Морозовым, который привел меня в клуб к Друбич, где я встретила множество старых знакомых и с удивлением обнаружила, что клуб ориентирован не только на неформалов, но и на «золотую молодежь» типа Кристины Орбакайте. Гарик же, пытавшийся приводить в клуб уличных радикалов, был по-быстрому вторично от этого нарождающегося нового бомонда отлучен. В этом была категорическая разница между московскими клубами и питерскими, которые были более приватными и более нацелены на формирование эстетского общения очень непростых и творческих людей. Опять же выдерживая пресловутый «дачный стиль». Просуществовало это в достойном виде до 96 года, пока возле Белого дома в Москве населению вежливо намекнули, что можно далеко не все из того, что было обозначено в 91-м. За этот период было создано около 53 лейблов, но потом постепенно все неформалы стали вытесняться экс-комсомольцами, которые начали строить все по своим уровням восприятия - то есть быстро, просто и за небольшие деньги. Конечно же, вопросы, зачем нам это нужно, стали озвучиваться гораздо чаще, и все движение как коммуникация постепенно угасало, превращаясь в рынок труда.

В Москве оставались малозначительные сквоты, в основном из представителей остатков хипповской системы, сильно мутировавшие к этому времени. Обосновавшиеся в сквоте на Остоженке «Хранители Радуги», активно участвовавшие в подготовке фестиваля памяти Майка Науменко в 92 году, вскоре организовали клуб им. Джерри Рубина на Ленинградском проспекте и постепенно превратились в творческий центр, утратив связи с маргинальным миром. В 93 году хипповский сквот, находившийся на Пятницкой улице, подвергся нападкам со стороны околоцерковной организации, но при помощи участников «петровского» и «преображенки» был попросту отбит. На этом месте образовался творческий центр «Третий путь», утративший сквоттерское начало и интерес со стороны творческой общественности, но сохранившийся и по сей день в виде аутсайдерского клуба.

Гарри Асса

До 94 года это была просто мастерская художников, которая часто подвергалась нападкам всяческих ушлых людей, которые с приходом экономических свобод понимали эти свободы по-своему. Леша Блинов (Белый) и Катя Рыжикова приводили туда всяческие творческие единицы, но Лика с Борей всего боялись, и ничего там не происходило. И вот когда их наконец-то выгнали, попросту вынесли вещи на улицу, Петлюра, Осадчий, Алан и я так же попросту их обратно внесли, и «Третий путь» заработал после этого момента как культурный центр. На освобожденную площадку подтянулись братья Полушкины со своими моделями, начались концерты, перформансы, выставки, и на какой-то период этот сквот стал наиболее известным по городу. «Третий путь» стал той дополнительной музыкальной площадкой, которой не хватало на Петровском, но после закрытия центрального очага неформальной культуры в упадок пришло и его «дополнение».

С 1989 по 1995 гг. в Банном переулке, в выселенном перед сносом доме, при содействии коллекционера Николая Корнилова была организована галерея «Никор», при которой были мастерские художников и актеров. В галерее, подвале и на лестницах дома создавали инвайронменты и устраивали акции многие художники, в том числе жившие там киевляне Вячеслав Ильяшенко, Глеб Вышеславский, Елена Марийчук. В начале 21-го века на «Арт-стрелке», «Фабрике», «Винзаводе» было открыто немалое галерейное пространство, где в настоящий момент происходят какие-то околокультурные события. В Ленинграде, где к вопросам культурного наследия относились с большим пониманием, на месте сквота «Пушкинская, 10» открылся новый творческий центр с выставочными залами, музеями и библиотеками, существующий и поныне. Присутствуют в городе и неформальные сквоты, а группа «Речники» и клубы кочуют из одного здания в другое. И по пятам остатков сквоттерского движения идет реконструкция города, сужающая творческое пространство...

 


вернуться назад
© 2006-2011. Компост. Если вы заблудились - карта сайта в помощь
Рейтинг@Mail.ru